Неточные совпадения
Все было у них придумано и предусмотрено с необыкновенною осмотрительностию; шея, плечи были открыты именно настолько, насколько нужно, и никак не дальше; каждая обнажила свои владения до тех пор, пока чувствовала по собственному убеждению, что они способны погубить
человека; остальное все было припрятано с необыкновенным вкусом: или какой-нибудь легонький галстучек из ленты, или шарф легче пирожного,
известного под именем «поцелуя», эфирно обнимал шею, или выпущены были из-за плеч, из-под платья, маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста,
известные под именем «скромностей».
Есть род
людей,
известных под именем:
люди так себе, ни то ни се, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан, по словам пословицы.
Председатель, который был премилый
человек, когда развеселялся, обнимал несколько раз Чичикова, произнеся в излиянии сердечном: «Душа ты моя! маменька моя!» — и даже, щелкнув пальцами, пошел приплясывать вокруг него, припевая
известную песню: «Ах ты такой и этакой камаринский мужик».
Покой был
известного рода, ибо гостиница была тоже
известного рода, то есть именно такая, как бывают гостиницы в губернских городах, где за два рубля в сутки проезжающие получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов, и дверью в соседнее помещение, всегда заставленною комодом, где устраивается сосед, молчаливый и спокойный
человек, но чрезвычайно любопытный, интересующийся знать о всех подробностях проезжающего.
В продолжение этого времени он имел удовольствие испытать приятные минуты,
известные всякому путешественнику, когда в чемодане все уложено и в комнате валяются только веревочки, бумажки да разный сор, когда
человек не принадлежит ни к дороге, ни к сиденью на месте, видит из окна проходящих плетущихся
людей, толкующих об своих гривнах и с каким-то глупым любопытством поднимающих глаза, чтобы, взглянув на него, опять продолжать свою дорогу, что еще более растравляет нерасположение духа бедного неедущего путешественника.
Это и с мужиком сиволапым может произойти, а уж с нашим братом, современно умным
человеком, да еще в
известную сторону развитым, и подавно!
Бабушка имела особенный дар, прилагая с
известным тоном и в
известных случаях множественные и единственные местоимения второго лица, высказывать свое мнение о
людях.
— Я нахожу, что ты прав отчасти. Разногласие наше заключается в том, что ты ставишь двигателем личный интерес, а я полагаю, что интерес общего блага должен быть у всякого
человека, стоящего на
известной степени образования. Может быть, ты и прав, что желательнее была бы заинтересованная материально деятельность. Вообще ты натура слишком ргіmesautière, [импульсивная,] как говорят Французы; ты хочешь страстной, энергической деятельности или ничего.
Как и во всех местах, где собираются
люди, так и на маленьких немецких водах, куда приехали Щербацкие, совершилась обычная как бы кристаллизация общества, определяющая каждому его члену определенное и неизменное место. Как определенно и неизменно частица воды на холоде получает
известную форму снежного кристалла, так точно каждое новое лицо, приезжавшее на воды, тотчас же устанавливалось в свойственное ему место.
Павел Петрович недолго присутствовал при беседе брата с управляющим, высоким и худым
человеком с сладким чахоточным голосом и плутовскими глазами, который на все замечания Николая Петровича отвечал: «Помилуйте-с,
известное дело-с» — и старался представить мужиков пьяницами и ворами.
Время (дело
известное) летит иногда птицей, иногда ползет червяком; но
человеку бывает особенно хорошо тогда, когда он даже не замечает — скоро ли, тихо ли оно проходит.
Николай Иваныч
человек со влиянием: он
известного конокрада заставил возвратить лошадь, которую тот свел со двора у одного из его знакомых, образумил мужиков соседней деревни, не хотевших принять нового управляющего, и т. д.
Мы с Радиловым опять разговорились. Я уже не помню, каким путем мы дошли до
известного замечанья: как часто самые ничтожные вещи производят большее впечатление на
людей, чем самые важные.
На другой день пошел я смотреть лошадей по дворам и начал с
известного барышника Ситникова. Через калитку вошел я на двор, посыпанный песочком. Перед настежь раскрытою дверью конюшни стоял сам хозяин,
человек уже не молодой, высокий и толстый, в заячьем тулупчике, с поднятым и подвернутым воротником. Увидав меня, он медленно двинулся ко мне навстречу, подержал обеими руками шапку над головой и нараспев произнес...
К нему тоже шло названье Моргача, хотя он глазами не моргал более других
людей;
известное дело: русский народ на прозвища мастер.
У рояля ораторствовал
известный адвокат и стихотворец, мужчина высокого роста, барской осанки, седовласый, курчавый, с лицом
человека пресыщенного, утомленного жизнью.
— Приемчик
известный, — весело согласился рябой и этим привел басовитого
человека в ярость.
«К Прейсу это не идет, но в нем сильно чувствуется чужой
человек», — подумал Самгин, слушая тяжеловатые, книжные фразы. Прейс говорил о ницшеанстве, как реакции против марксизма, — говорил вполголоса, как бы сообщая тайны,
известные только ему.
Вслед за ним явился толстый — и страховидный поэт с растрепанными и давно не мытыми волосами; узкобедрая девица в клетчатой шотландской юбке и красной кофточке, глубоко открывавшей грудь; синещекий, черноглазый адвокат-либерал,
известный своей распутной жизнью, курчавый, точно баран, и носатый, как армянин; в полчаса набралось еще
человек пять.
— Она будет очень счастлива в
известном, женском смысле понятия о счастье. Будет много любить; потом, когда устанет, полюбит собак, котов, той любовью, как любит меня. Такая сытая, русская. А вот я не чувствую себя русской, я — петербургская. Москва меня обезличивает. Я вообще мало знаю и не понимаю Россию. Мне кажется — это страна
людей, которые не нужны никому и сами себе не нужны. А вот француз, англичанин — они нужны всему миру. И — немец, хотя я не люблю немцев.
— Можете представить — убили
человека! Воронов, трактирщик, палкой по голове, на моих глазах — всенародно! Позвольте — что же это значит? Это — аптекарь Гейнце…
известный всем!
— Простите, — сказал он тихо, поспешно, с хрипотцой. — Меня зовут — Марк Изаксон, да! Лицо весьма
известное в этом городе. Имею предупредить вас: с вами говорил мошенник, да. Местный парикмахер, Яшка Пальцев, да. Шулер, игрок. Спекулянт. Вообще — мерзавец, да! Вы здесь новый
человек… Счел долгом… Вот моя карточка. Извините…
Известный адвокат долго не соглашался порадовать
людей своим талантом оратора, но, наконец, встал, поправил левой рукой полуседые вихры, утвердил руку на жилете, против сердца, и, высоко подняв правую, с бокалом в ней, начал фразой на латинском языке, — она потонула в шуме, еще не прекращенном.
В углу комнаты — за столом — сидят двое:
известный профессор с фамилией, похожей на греческую, — лекции его Самгин слушал, но трудную фамилию вспомнить не мог; рядом с ним длинный, сухолицый
человек с баками, похожий на англичанина, из тех, какими изображают англичан карикатуристы. Держась одной рукой за стол, а другой за пуговицу пиджака, стоит небольшой растрепанный человечек и, покашливая, жидким голосом говорит...
Человеком, сыгравшим свою роль, он видел
известного писателя, большебородого, коренастого старика с маленькими глазами.
Дубровский был отменно сердит: прежде сего никогда
люди Троекурова,
известные разбойники, не осмеливались шалить в пределах его владений, зная приятельскую связь его с их господином.
Теперь еще у меня пока нет ни ключа, ни догадок, ни даже воображения: все это подавлено рядом опытов, более или менее трудных, новых, иногда не совсем занимательных, вероятно, потому, что для многих из них нужен запас свежести взгляда и большей впечатлительности: в
известные лета жизнь начинает отказывать
человеку во многих приманках, на том основании, на каком скупая мать отказывает в деньгах выделенному сыну.
Уважение к старшим исчезло; агитировали вопрос, не следует ли, по достижении
людьми известных лет, устранять их из жизни, но корысть одержала верх, и порешили на том, чтобы стариков и старух продать в рабство.
— За французского
известного писателя, Пирона-с. Мы тогда все вино пили в большом обществе, в трактире, на этой самой ярмарке. Они меня и пригласили, а я перво-наперво стал эпиграммы говорить: «Ты ль это, Буало, какой смешной наряд». А Буало-то отвечает, что он в маскарад собирается, то есть в баню-с, хи-хи, они и приняли на свой счет. А я поскорее другую сказал, очень
известную всем образованным
людям, едкую-с...
Конечно, и в публике, и у присяжных мог остаться маленький червячок сомнения в показании
человека, имевшего возможность «видеть райские двери» в
известном состоянии лечения и, кроме того, даже не ведающего, какой нынче год от Рождества Христова; так что защитник своей цели все-таки достиг.
Опять-таки и то взямши, что никто в наше время, не только вы-с, но и решительно никто, начиная с самых даже высоких лиц до самого последнего мужика-с, не сможет спихнуть горы в море, кроме разве какого-нибудь одного
человека на всей земле, много двух, да и то, может, где-нибудь там в пустыне египетской в секрете спасаются, так что их и не найдешь вовсе, — то коли так-с, коли все остальные выходят неверующие, то неужели же всех сих остальных, то есть население всей земли-с, кроме каких-нибудь тех двух пустынников, проклянет Господь и при милосердии своем, столь
известном, никому из них не простит?
Коллектив есть не реальность, а
известная направленность
людей и групп, состояние, в котором они находятся.
Если под революцией понимать совершаемые в
известный исторический день насилия, убийства, кровопролития, если понимать под ней отмену всех свобод, концентрационные лагеря и пр., то желать революции нельзя и нельзя ждать от нее явления нового
человека, можно только при
известных условиях видеть в ней роковую необходимость и желать ее смягчения.
Но единое человечество не есть только абстракция мысли, оно есть
известная ступень реальности в человеческой жизни, высокое качество
человека, его всеобъемлющая человечность.
Этим объяснялось для Нехлюдова то удивительное явление, что самые кроткие по характеру
люди, неспособные не только причинить, но видеть страданий живых существ, спокойно готовились к убийствам
людей, и все почти признавали в
известных случаях убийство, как орудие самозащиты и достижения высшей цели общего блага, законным и справедливым.
В пользу же в частности женитьбы именно на Мисси (Корчагину звали Мария и, как во всех семьях
известного круга, ей дали прозвище) — было, во-первых, то, что она была породиста и во всем, от одежды до манеры говорить, ходить, смеяться, выделялась от простых
людей не чем-нибудь исключительным, а «порядочностью», — он не знал другого выражения этого свойства и ценил это свойство очень высоко; во-вторых, еще то, что она выше всех других
людей ценила его, стало быть, по его понятиям, понимала его.
Но когда прошло
известное время, и он ничего не устроил, ничего не показал, и когда, по закону борьбы за существование, точно такие же, как и он, научившиеся писать и понимать бумаги, представительные и беспринципные чиновники вытеснили его, и он должен был выйти в отставку, то всем стало ясно, что он был не только не особенно умный и не глубокомысленный
человек, но очень ограниченный и мало образованный, хотя и очень самоуверенный
человек, который едва-едва поднимался в своих взглядах до уровня передовых статей самых пошлых консервативных газет.
Люди, судьбою и своими грехами-ошибками наставленные в
известное положение, как бы оно ни было неправильно, составляют себе такой взгляд на жизнь вообще, при котором их положение представляется им хорошим и уважительным.
Он знал ее девочкой-подростком небогатого аристократического семейства, знал, что она вышла за делавшего карьеру
человека, про которого он слыхал нехорошие вещи, главное, слышал про его бессердечность к тем сотням и тысячам политических, мучать которых составляло его специальную обязанность, и Нехлюдову было, как всегда, мучительно тяжело то, что для того, чтобы помочь угнетенным, он должен становиться на сторону угнетающих, как будто признавая их деятельность законною тем, что обращался к ним с просьбами о том, чтобы они немного, хотя бы по отношению
известных лиц, воздержались от своих обычных и вероятно незаметных им самим жестокостей.
В екатерининские времена на этом месте стоял дом, в котором помещалась типография Н. И. Новикова, где он печатал свои издания. Дом этот был сломан тогда же, а потом, в первой половине прошлого столетия, был выстроен новый, который принадлежал генералу Шилову,
известному богачу, имевшему в столице силу,
человеку, весьма оригинальному: он не брал со своих жильцов плату за квартиру, разрешал селиться по сколько угодно
человек в квартире, и никакой не только прописки, но и записей жильцов не велось…
Свиньин воспет Пушкиным: «Вот и Свиньин, Российский Жук». Свиньин был
человек известный: писатель, коллекционер и владелец музея. Впоследствии город переименовал Певческий переулок в Свиньинский. [Теперь Астаховский.]
Во втором зале этого трактира, в переднем углу, под большим образом с неугасимой лампадой, за отдельным столиком целыми днями сидел старик, нечесаный, небритый, редко умывающийся, чуть не оборванный… К его столику подходят очень приличные, даже богатые,
известные Москве
люди. Некоторым он предлагает сесть. Некоторые от него уходят радостные, некоторые — очень огорченные.
С репутациею такого солидного и оборотливого
человека, с чином своим и своею
известною в тех местах фамилиею, он мог теперь выбирать какую ему угодно невесту из купеческих дочерей в двух губерниях, в которых шли его торговые дела, и выбрал очень основательно, — с полумиллионом (все на ассигнации) приданого.
Когда прошло несколько месяцев без всяких слухов о нем,
люди, знавшие о нем что-нибудь, кроме
известного всем, перестали скрывать вещи, о которых по его просьбе молчали, пока он жил между нами.
«Посвящение» в мистерии, по немногим дошедшим до нас сведениям, сопровождалось такими переживаниями, которые новой гранью отделяли
человека от его прошлого [Вот
известное описание переживаний при посвящении в таинства Изиды у Апулея (Metam. X, 23): «Я дошел до грани смерти, я вступил на порог Прозерпины, и, когда я прошел через все элементы, я снова возвратился назад; в полночь я видел солнце, сияющее ясно белым светом; я предстоял пред высшими и низшими богами лицом к лицу и молил их в самой большой близости» (accessi confinium mortis et calcato Proserpinae limine per omnia vectus elemanta remeavi, nocte media vidi solem candido coruscantem lumine; deos inferos et deos superos accessi coram et adoravi de proximo).
Благодаря Голгофской жертве старый
человек создается заново, оставаясь самим собой и после воскресения: последнее разделение в нем смерти и жизни, бытия и небытия происходит на Страшном Суде, который и может быть в
известном смысле рассматриваем как последний, заключительный акт в цепи событий, в своей совокупности составляющих сотворение
человека.
Разумеется, для человечества, насколько оно живет в плоскости ума, а следовательно, до
известной степени обречено на науку и философию, должна иметь силу этика ума, существует обязанность логической честности, борьбы с умственной ленью, добросовестного преодоления преодолимых трудностей, но религиозно перед
человеком ставится еще высшая задача — подняться над умом, стать выше ума, и именно этот путь указуют
люди христианского, религиозного подвига [На основании сказанного определяется и наш ответ на вопрос о «преображении разума», поставленный кн.
Больше того, религия, которую хотят целиком свести к морали, в целостности своей находится выше морали и потому свободна от нее: мораль существует для
человека в
известных пределах, как закон, но
человек должен быть способен подниматься и над моралью [Одним из наиболее ярких примеров преодоления морали является война, поэтому так трудно морально принять и оправдать войну, и остается только религиозное ее оправдание.
Удаление Божества от мира, Его «трансцендентность», за
известными пределами становится равносильной практическому Его отрицанию, чувство отъединенности
человека от Бога приводит его к миробожию.
Homo sum et nihil divini a me alienum esse puto [Я —
человек, и ничто божественное мне не чуждо (лат.) — парафраз
известного изречения Теренция (ничто человеческое).].